<< Главная страница

Аскольд Якубовский. Прозрачник






Таня села в постели.
- Что же произошло? - разбиралась она. - Да, случилось что-то странное и милое. Да, милое, милое...
Она приложила пальцы к глазам - помочь им вытрясти сонный песок. Ресницы затрепыхались под пальцами, и сами пальцы дрожали радостно. Эта радость побежала вниз и зашевелила ноги.
А радоваться-то было нечему - все Танины последние дни были отвратные: Вовка слишком материально посмотрел на жизнь. И вчера, и позавчера ей тошновато было. А сейчас даже радовалась чему-то.
Что же такое случилось?.. Да, прилетела ночная широкая птица и крикнула ей с подоконника. Потом был сон.
Нет, сон был до птицы.
Так - птица ей прокричала часа в три, когда Таня, всплакнув, уходила в сон, а до рассвета оставалась капля темного времени.
- Фу, глупая, - сказала Таня птице.
Вначале шло мелькание, какая-то беглая рябь - лица, лица, лица... Потом громко ударило, раскатилось, и в небе прорезалась алая стрела, повисло светящееся облачко... Так - стрела перевернулась облачком, а оно стало юношей с гордым лицом. Инопланетчиком.
Лицо юноши было строгое и прозрачное. Оно просвечивало насквозь. В таком все дурное разом увидишь. И не может быть в нем дурного, нет... Приятный сон оборвался вскриком ночной птицы. Птица закричала совсем рядом, близко.
Призрачная жуть была в птичьем крике. Таня обернулась к проему открытого окна и быстро прикрылась одеялом - птица, сидя на подоконнике, смотрела на нее горящими глазами. В них бегали оранжевые искорки.
- Убирайся! - приказала Таня. - Пошла вон!
- Бу-у! - крикнула птица Вовкиным басом и поднялась в полет.
Она пустила крыльями ветер в комнату, сдув все со стола на пол, и исчезла в темноте.
В лапах птица несла большую змею.
Об этом Таня узнала по злобному шипению.
Опору телу змея вернула, схватив метавшимся хвостом лапу птицы.
Лапа была твердая. Она была нужна только на миг - не более. И в этот самый миг гадюка отвердела - вся! - и ударила в птицу концом морды. Ударила в перья, жало заблудилось в них. Змея почувствовала бесполезность своего удара и опять зашипела, выдыхая отчаяние. Неясыть же метнулась в резком испуге и не заметила электрических проводов. Задела их.
Провода загремели страшным гудом и выхватили змею из ее лап.
Та повисла и закачалась на проводах перед вернувшейся гневной птицей. Еще покачалась - игривой черной тенью - и упала в кусты.
Земля была мягкая, ласковая сыростью и щекотливым касанием упавших листов. Под ними ползли большие червяки в виде лиловых зигзагов, ходила мышь, светясь теплом своего тела.
Она виделась змее розовым катящимся шариком. Язык желал коснуться этого шарика. Телу хотелось того же.
Змея хотела есть эту мышь, ощутить ее частью себя. Но в ней прошло тихое гудение. Оборвалось. Резкая судорога толкнула змею на дорожку.
Она позабыла мышь. Она ползла дорожкой, ползла открыто, ощущая жажду встречи.
Первые зорьные огоньки сели на ее глаза.
- Проклятая ползучая гадина, - сказала ей из окна Таня.
Она высунулась - налегке, с припухшими глазами.
Говорила со змеей сквозь зубы, угрожала ей бровями.
- Я бы убила тебя щеткой, - говорила Таня. - Но и тебе жить надо. Уползай, змея.
В раме окна колыхалась Танина фигурка. По ней пробегали мигания утренних светов, стекавших вниз, на подоконник, на колкие шиповники, на землю.
...Снова гуденье. Что-то оторвалось и ушло.
Змее вдруг стало страшно и пусто. Страх!.. Страх!.. Она торопливо ушла в траву.


- Сигурд... Сигурд... Перехожу на прием...
Владимир Корот дежурил эту кончающуюся ночь в машинном отделении на пятисотом этаже. (Чтобы не заснуть, он пил крепкий кофе.) Прислушался - молчание... Сказал на всякий случай:
- Я плохо вас слышу, Сигурд, измените направленность на десять градусов. Перехожу на прием...
И вновь прислушался: Корот знал, голос Сигурда нужно искать долго, с китайским терпением. Только шеф брал Сигурда легко, просто, сам.
В наушниках заворочался голос, короткими мелкими движениями. Будто насекомое.
- ...Говорит Сигурд... угол изменил... передач не будет... нахожусь в тепловых рецепторах гадюки... от транспортации в Хамаган отказываюсь...
Это вышло ясно и твердо: "отказываюсь".
- Но, Сигурд! - вскрикнул Корот и прихватил рукой спадающие наушники. - Тогда наши планы рушатся. Что скажет шеф? А моя диссертация?
- Подробности... не дам... они выматывают... я вам... не ходячая электростанция...
- Сергей, послушай... Сережа! Сигурд!
Молчание. Корот поднялся. В расстройстве он даже кулаком ударил по столу. Черт бы побрал этих фокусников!
Он потянулся к телефону: сообщить, пожаловаться шефу. И - опомнился. Светало, но в зашторенном кабинете шефа еще, конечно, ночь.
- Нет, - заворчал Корот. - Не могу же я поднимать старика ночью. Но каков свин этот Сигурд!


Встав, Таня решила: этот ее день будет холодный и синий.
Таня стала одеваться соответственно цвету дня. И хотя еще душевые холодные змейки, ползая по спине, шептали ей про шорты и белую свободную блузу, она решила: синее, и никаких!
И накинула синее платьице.
Чутким глазам этот цвет говорил. Он скажет, что Таня несчастна и холодна, а с Вовкой покончено.
Цвет обязывал. Завтракая, Таня ела чуть-чуть. (Братики-двойняшечки так и мели со стола тартинки и вареные яйца.)
Таня ела бутерброд и медленно выпила стакан чая с лимоном.
Выпивая чай, Таня глядела в солнечное окно и слушала, как шумно вздыхала бабушка - вместе с самоваром.
В сирени у окна возились серые мухоловки. Между веток виделась автострада - утренняя, розовая. В конце ее - город, в нем Танина работа. "Хорошенькая секретаришечка, - спрашивал шеф. - Что нового в печатном мире?" (Миров у старика, как и у отца, было множество: печатный, городской, телевизионный, Танин и т.д. Наверное, земной круглый мир представлялся шефу похожим на слоеный пирог. Оттого сбор журнальной и газетной информации был нелегким делом.)
Таня прикидывала свой день.
Про явившуюся утром гадюку: надо вызвать отловителей, пусть уберут зверя. Проблема Вовки... Бабушку полностью успокоит синее платье. С мамой хуже, с ней придется говорить словами. Не прямо (таким словам мама не верит и, слушая их, щекочет пальцем кончик Таниного носа).
Маме нужны слова косвенные.
- Какое небо... - сказала Таня. - В нем есть что-то арктическое.
- Ты так думаешь? - Мама взглянула на Таню.
- Да, облака - айсберги... Помнишь наш круиз?.. Остров Врангеля, июль, пароход, льды, любопытные нерпичьи головы, торчащие прямо из воды. Какие у них были прекрасные глаза!
- Да, да, их глаза удивительно похожи на глаза дочек Поленц. Я так сразу и сказала: Танюша, они похожи на дочек Поленц.
- Марина! - сказала бабушка. - Оставь в покое своих ближних.
- Но они же походят...
- Марина!.. Повторяю, оставь своих ближних, человек еще не животное. Сейчас все на зверях свихнулись, вон зятек от мяса отказывается.
- Хотелось бы мне знать, - проговорила мама сквозь зубы, - когда здесь меня будут считать взрослой и разрешат иметь свое мнение хотя бы о глазах дочерей Поленц? Да, - говорила она, - я все сношу, все.
- Марина, не занимайся саморекламой, - раздраженно заметила бабушка.
Таня покосилась на папу. Тот молчал. Он ел, глядя куда-то в свои мысленные конструкции. Тане часто хотелось увидеть их глазами отца.
Он - тихий человек - любил придумывать шумные двигатели и трудился в ракетном центре. Там все ревело, гремело, взрывалось.
Пора идти... Таня вышла, поцеловав папину, макушку и потрогав братиков за уши. Они отмахнулись головами.
"Уже превращаются в мужчин", - грустно думала она и остановилась у калитки.
Вьюнки, оплетавшие все, зашелестев, протянули к ней фиолетовые граммофончики, что было как-то странно. Таня обернулась к дому. (Уходя, она всегда прощалась с ним взглядом.) Ей всегда было хорошо и покойно здесь, до этого несчастного Вовки.
Посмотрела, но что-то прошло перед ней. Будто подули дымом. Дом закачался, исчез и появился снова. "Что это? Я плачу, дуреха?" - спросила Таня себя. Она потрогала глаза - слез не было.
Такие сухие, жаркие глаза...


Таня села в рейсовый ветробус. Она не знала, что с первым рывком машины вступает в полосу странных дней и пестрых событий, что жизнь ее пойдет в зависимости от них.
Садясь, увидела котенка.
Котенок был сер и лохмат. Глаза тоже серые. Из лап высовывались серые крючочки, впившиеся в пиджак кошковладельца. Они и держали зверька.
Котенок смотрел в глаза Тани. Взгляд его был вдумчив и пристален. Он явно делал наблюдения. Таня решила: лет через тысячу, когда животные страшно поумнеют, они будут смотреть именно так. Они станут менять нехороших хозяев. Про достойного человека будут говорить: "Его и кошки любят".
"Годилась бы я в хозяйки?.. Что можно сказать обо мне хорошего?.. Двадцать лет, год секретарю. Говорят, красивая (а умна ли?). И тьма недостатков".
- Кися, - сказала Таня, чтобы устранить натянутость. - Кисик мой хороший.
Сказала и вспыхнула жаром. А котенок до конца пути смотрел на нее. В глазах его бегали светящиеся мурашки, как у ночной птицы.
...Автодактиль, треща крыльями, поднял ее на площадку пятисотого этажа. Сел, Таня, поколебавшись, вышла - ее пугала высота города. И земля слишком уж далеко: туман скрывал ее. А если и обнаруживалась в нем дырочка, то земля походила на обрывок карты.
Таня вошла в институтские двери. Здесь все нормально - дорожки и двери, двери, двери... Кабинет шефа. Таня вошла. Приоткрыла окна и, стараясь не взглянуть вниз, опустила жалюзи.
Пошла к себе.
На столе в плоской вазе была роза. Цветок ее черный, с багровыми прожилками. Маленький, сжавшийся, будто кулачок негритенка.
Отличный цветок!
Интересно, кто его принес? Таня, поставив зеркальце, поправила волосы, прижимая где надо ладошками. Вздохнула, убрала зеркало. Снова посмотрела на розу: та на ее глазах раздвигала лепестки. Они расходились и один за другим становились в положенный порядок.
Центр розы был красный, с большой водяной линзой. Она сверкнула и скатилась вниз, на полировку стола. Таня стерла водяную каплю пальцем, лизнула - так, пресная вода, аш два о.
- Работай, работай, - велела она себе. Но не выходили из головы юноша из сна, наглая птица, змея, котенок. В них был какой-то общий смысл. Но какой?
Таня вообразила себя шефом. Нахмурилась, занялась журналами. Быстро пробегала статьи, водя пальцем по колонкам. Заманчивое для шефа отмечала вставкой бумажных закладок - красных, синих и зеленых. Отчеркивала статьи для микрофильмов.
В двенадцать дня пришел шеф. Он был сердит. Но глазом это не замечалось.
- Никодим Никодимыч, - спросила она. - Правду говорят, что наша машина принимает мысли на расстоянии?
Шеф остановился - боком. Он покосился на нее, прищурив ближний к Тане глаз (тот был с красной жилкой).
- Случается. А что?
- Я бы могла с ней потелепатировать?
Шеф растянул свой рот до самых ушей: обиднее Тане за всю ее жизнь не улыбались.
- Я сказала глупое?
- Отнюдь. Но даю вам совет - телепатируйте, телепатируйте, но... но только молодым людям. "Чем нас прельщает девушка? Своими кудрями, своими синими очами, своими стройными ногами..." Так, кажется? Но есть, есть еще молодые люди, которые отдают свой пыл исканию научных истин. Их, их оставляйте в покое! Их!
Шеф погрозил Тане пальцем и грохнул дверью. Гул прошел между стен и родил четыре эха. Каждое родило еще четыре. И звуки спутались, сплюсовались в тихий голос.
- Не огорчайтесь, Таня, - сказал этот голос. - Старик прав, но по-своему. Будет и у нас все самое лучшее...
Дверь тотчас раскинула створки.
Шеф влетел.
Остановился.
- Ага, здесь! - крикнул он. - Здесь! Приманила! Сигурд, отзовись! Приказываю! Прошу-у-у... - Шеф склонил голову, прислушиваясь.
- Это пришелец? - спросила Таня.
- Хуже, гораздо хуже. Объясню - физики нащупывают новое состояние материи. Фантастичное! Его овеществляет в себе один, только один человек. Кудесник! Гений! Монополист! И вот институт, я, работа - все зависит от него... Эх! - Шеф махнул рукой и ушел к себе, оставив в дверях щелочку. Он ходил, вздыхая за дверью, и временами старческое ухо прижималось к щели. И Тане было жаль шефа, особенно его седое ухо.
...А в обеденный перерыв роза исчезла. Должно быть, ее стащили.
Остаток этого месяца не принес Тане ни радости, ни печали. После общего психоза с каким-то Сигурдом в институте установилось спокойствие с привкусом безнадежности. Многие сотрудники ушли в отпуск, остальные бестолково суетились, бегали растерянно.
У Тани были свои тревоги. В ней проявился магнетизм. Например, в саду к ней тянулось все - травы, цветы, ветки...
Таня сначала пугалась. Привыкнув, ставила вполне научные опыты. Например, держала руку над полегшей в дождь травой, и та поднималась, шевеля длинные зеленые тельца. Даже цветы распускались в ее присутствии.
Но не всегда было такое. Иногда Таня простирала руку и велела: "поднимайся, трава" или "расцветайте, маки", но трава оставалась полегшей, а маки нераспустившимися зелеными кулачками.
Приятнее всего было вечерами, в сумерки.
Белели звезды пахучих Табаков. Древесные кусты пухли, заполняли собой весь сад.
Все растительное пахло так сильно, что у папы начинались мигрени. Теперь, пообедав, он уезжал в городской пансионат, расположенный на самом верху, в облаках.
Там, поставив маленький телескоп, он вечерами созерцал пригороды, ночью - звезды...
Мама, подходя и садясь на скамью рядом с Таней, говорила:
- Танечка, маленькая, я так понимаю: аромат - это речь цветов. Они говорят тебе. Ты слушай их, они плохого не скажут. Надо жить нараспашку, простым сердцем, как живут цветы. Ты удалась мне, маленькая, ты мой цветок, ты моя красулечка.
Таня слушала, и ей стало казаться - она ширится и все берет в себя - и слова, и запахи, звезды Табаков и те звезды, что так далеки в небе; и высотные папины самолеты.
...Темнело. Загорелись окна. За десять домов от них гоготал, изображая веселье, Владимир.
- Фу-у, - корила она себя. - Я становлюсь мечтательницей. И словно жду чего.
Но ей было очень хорошо в такие вечера, и сон казался потерянным временем.
Затем пришел час встречи.


Таня не поехала домой, пообедала в кафе. А там спустилась на лифте вниз и пошла в театр смотреть "Планету Астру". Театр был в парке и походил на древнегреческий.
Актеры работали до седьмого пота. Они преображались прямо на сцене, летали на "воздушных подошвах" и т.д. и т.п. Но декораций не было, планету приходилось воображать.
Очень интересно, только болела голова.
После театра хотелось поболтать. Но Таня была одна, до последнего ветробуса оставалось часа полтора, можно было и не спешить. Таня пошла в парк - ценители лунных эффектов бродили по его дорожкам.
Таня шла по своей тени, как по коврику. Думала о Вовке.
Сегодня в машинной она слышала скандальный разговор. (Ассистентские тенора и басы доносились явственно. Шеф же прослушивался в промежутках голосовых взрывов.)
Таня приложила ухо к двери, запретной для нее.
По слухам, странная машина за этой обжелезенной дверью подманивала пришельцев. Наверное, в ней что-то не ладилось.
- Затраты сил, затраты средств! - Это кричал рыжий Боневич, родившийся со счетами вместо человеческой головы. Он всегда небрит и взлохмачен, и странно, что его любит жена.
Вдруг уши Тани загорелись - сквозь дверь шел Вовкин голос. Он уверенно, твердо выговаривал слова, будто нарезал их ножиком.
- Мы... вложили... слишком... много... средств... Сергей... забыл... что... является... только... частью... системы... только зондом... в наших... руках: Мы не можем без него, это верно, но и он без нас ничто! Кто его будет транспортировать? Тратить мегаватты? Что он для других? Давайте частично вернем прежние методы (вдруг в крике спутались все голоса). - Таня, угадав общий выход, прошла на свое место. Села, уставилась на стопку журналов.
"Ладно, разберемся, - думала она на ходу. - Вовка... Противный голос, самоуверенность, шуточки его плосколобы. Силен, бицепсы, трицепсы! Он заработал их, скача по спортплощадкам. Не зря шеф говорит, что мозговые Вовкины структуры пленочного характера. Зато внешнее оформление на уровне. Блеск! Треск".


Сигурд сел на скамью - нога на ногу.
Место ему определенно нравилось. Бузина подняла лапистые ветки. Он протянул было руку, чтобы щипнуть лист, но спохватился. Он думал в ожидании Тани, думал, что еще свободен, что перед ним лежат два пути, прежний и новый.
Под кустами шатались коты. Двойные огни их глаз мерцали повсюду. Это был народ, видавший разные виды. Такой именно кот и вскочил на скамью. Он был громаден и неряшлив и носил только половину хвоста.
Сигурд махнул рукой, но кот не обратил внимания и прошел сквозь него.
- Проклятое животное, - засмеялся Сигурд. - Не путает сущности с видимостью. Пугнуть его? Пугну.
Он напрягся и стал светиться ламповым светом. Коты шарахнулись, но послышались человечьи шаги. Шаркающие. Сигурд понял - человек идет сюда. Он стар и потерял гибкость психики. Уйти?.. Но сюда идет Таня. Оставался короткий выбор. Сигурд напрягся и стал пожилым человеком с морщинами и одышкой.
Он хрипло закашлялся.
- Добрый вечер, - сказал ему старик в черном. - Разрешите присесть?
- Располагайтесь. - Сигурд кашлянул еще раз. Потом объяснил свой кашель ночной прохладой.
- Что там прохлада, все старость проклятая, - задребезжал старец. - Ранее никакие кашли не вязались. Одно я одобряю в этой проклятой старости - женщины не беспокоят. Ранее то влюблен, то разведен, то тебя бросают, то сам кого-нибудь бросаешь. Такая у меня сейчас и мысль в голове: старость - проклятая штука. А раньше и подумать было некогда.
Старик ковырнул палкой маленький лопушок.
- Хоть бы мысли людей видеть в старости, - вздохнул он.
- Верно заметили, - захрипел Сигурд. - А вы как думаете, стоит видеть мысли людей?
- Со временем, я полагаю, мы получим это развлечение.
- Скучные будут времена, - сказал Сигурд. Он и сейчас видел человеческие мысли. Не их суть - это было скрыто - он видел цвет мыслей.
Они могли быть синими, зелеными, серыми, красными и даже черными.
Между кустами мелькнули силуэты гуляющих. Их мысли были как вспышки. Иные люди пыхали золотыми лучиками идей, кто-то просиял розовым. У одного гражданина мысли были льдисто-синие, полярные.
Молодежь пылала зеленым - семафорным - цветом.
А вот в черепе старика лежат черноватые угольки. Так, малая пригоршня. Сигурд поверил, что дед женился и разводился. Любовные тревоги взяли его досуг, он остался с неразвитым мозгом и скудным запасом мыслей. "Ведь урожай их закладывался в молодости. Надо думать, спешить думать... Но какая это чепуха - мысли... Старик прав, надо много любить и много страдать.
Кстати, много любить - не значит любить многих".
(В него вошли волны чужой мысли: шеф звал его.)
"Они счастливые, - думал Сигурд. - Они гуляют, наслаждаются, страдают - и в этом самое большое их богатство. Я же вечно привязан, и нет мне свободы".
Шеф нудил:
"Сигурд, вы можете понять старого человека? Мои дни уходят, мне некогда. Отзовитесь! Перехожу на прием". (Сейчас он вслушивается, сжимая руками свой череп.)
"...Сигурд... Сигурд... Сигурд..." (Это машина.) "Я жду... я жду... я жду..." Эти волны шли, прямо в мозг щекочущей вибрацией.
"Не хочу! - твердил Сигурд. - Я устану, страшно устану, а мне надо быть свежим и бодрым... Я оборву волну... отброшу волну. Вон! Пошла!"
Борясь с волнами, Сигурд ощутил Таню. Она подходила к скамье. Между ними еще лежал промежуток времени, наполненный работой. Первое - обрыв волны. Второе - изгнание старикашки. Сигурд сделал это разом: напрягся, отбрасывая волну и сжимая волю до тех пор, пока его свечение не вырисовало все жилы на лиственных пластинках бузины, сделав ее ржаво-тяжелой.
Старичок вскочил, закричал:
- Эй, эй! Гражданин!
Пиджак его расстегнулся. Старик производил тростью дрожащие фехтовальные движения.
- Эй, ты, вы, бросьте!.. Вы, ты не смеете!.. У меня будет спазм, вот увидите...
Старичок ткнул тростью прямо в грудь Сигурда и увязил ее в кусте, росшем позади. Он издал междометие, выдернул трость и побежал. Сигурд, глядя вслед, ощутил мозговой покой. Это ощущение оборвалось следующим: "Она - рядом". Он увидел высокую фигуру Тани. Его посетило двойственное желание. Ему хотелось быть здесь и далеко отсюда, в Амазонии. Там гущина, джунгли, лягушачьи дикие вскрики, болотные огни. Этот период колебаний сделал его расплывчатым продолговатым пятном.


Таня заколебалась у входа в приятную беседку. Показалось, там есть кто-то. Сверкнула догадка о Вовке - прячется. Он способен. Кажется, его шевелюра маячила в переднем ряду.
Таня выбрала самый сердитый голос. Спросила:
- Занято?
Молчание.
Заглянула - никого. Таня вошла и села на скамью. Она вздохнула, положила сумочку на колени, зажмурилась. И все заговорило с ней своими ароматами.
Говорила влажная земля - испарениями: "Я добрая, я питательная. Пока ты здесь, я кормлю тебя, перестанешь быть - успокою".
Заговорили бузиновые кусты. Они рассказывали Тане, какие у них листья - послушные и обильные, пахнущие так же, как лесные травы, если их долго разминать в пальцах.
Кусты шептали ей о горьковатой серой коре, обтягивающей стволы, рассказывали о корнях: те обреченно сидят в земляной темноте, чтобы все остальное могло свободно пить солнце.
Потом ветки потянулись и обняли ее, щекоча.
- Какая я фантазерка! - воскликнула Таня, опомнившись, и села прямо, положила руки на колени.
Ей было хорошо. Она даже не обиделась на прилетающих комаров - пусть! Но комары ее отрезвили. Она стала махать на них руками, отталкивать лезущие к ней листья бузины.
- Здесь нет удивительного даже на мизинчик. Все движется, в растениях совершаются процессы движения, - рассуждала ученая Таня. - Цветы раскрываются утром и зажимают свои лепестки на ночь.
Таня вспомнила розу и прижмурилась на минуточку, воображая водяной глаз. И ей стало отчего-то стыдно. Ах, фантазии! Лучше припомнить пьесу. Она старая, ее помнят и мама, и бабушка. Может, вспомнит папа. Они спросят ее.
- Так, - сказала Таня и снова зажмурилась. - Основная мысль этой пьесы...
Тут она раскрыла глаза и ахнула - рядом с ней сидел молодой человек. Это был не Вовка, а чужой молодой человек.
Таня резко поднялась. Незнакомец остался сидеть, но сжался.
- Не сердитесь, пожалуйста, - попросил он Таню. - Я немного посижу и пойду себе.
Таня рассматривала его. Странно, но и в темноте он был ясно заметен. А рубашка его снежно мерцающая. Новая синтетика? Примешали светящееся?
От рубашки падал свет на его лицо. Оно было ничего себе, хотя простоватое, недалекое какое-то. Безопасное.
- Я понимаю, - сразу догадался сжавшийся, человек. - Мое лицо вам не нравится? Да?.. Если хотите, я сделаю его другим. Понимаете, я хотел представиться вам натуральным, чтобы без обмана.
- Я буду вам очень обязана, если вы освободите скамейку.
- Пожалуйста.
Молодой человек был покладист. Он взлетел в воздух. Его башмаки находились теперь на уровне Таниной головы.
- Мое лицо отчего-то вообще не нравится женщинам, - сообщил он сверху. - Я его сейчас улучшу. Хотите, будет испанское, с бачками? Или лицо экваториального негра, человека с жадным аппетитом к жизни? (Он подождал ответа.) Лицо Байрона? Наполеона?..
Таня села на скамью и коснулась затылком ветки.
- Понимаю, вы мой сон, - сказала Таня. - Я устала на спектакле, пришла отдохнуть и заснула на воздухе. Или я еще в театре?
- Глупости. Вокруг вас кусты, в них моционят кошки. Видите их глаза? Вон там... Еще... еще... А по дорожкам бродят любители свежего воздуха.
Таня слушала молодого человека и повертывалась в разные стороны. Было все, о чем говорил ей этот человек, было и многое другое, творившее рельефную летнюю ночь.
Коты жестоко дрались в близких кустах, трещали ими. Но кончили драку, красиво запели в четыре подобранных голоса, переплетая их. С пением они кинулись вон отсюда. Их голоса быстро убегали.
В небе неслись, поревывая, тройные самолетные огни.
В телефоне, лежащем в Таниной сумочке, гудел мамин голос.
- Таня... Таня... (Мама звала из сумочки.) Ты скоро? Мы заждались, не опоздай на последний ветробус.
- Не-а... - сказала ей Таня. - Я счас. - Она зажмурилась и прижала глаза пальцами, твердя: - Сон... сон...
- Пусть будет сон, - прошелестел голос.
Таня раскрыла глаза - она была одна. Но в ней все дрожало - радостно.
- Я же знала, это только сон, - сказала она. - Только сон.
И прижала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, - он был здесь. Юноша сидел с ней рядом. "Значит, это не сон, не сон..."
- Простите, - сказал он и нахмурил брови. - Я все-таки не могу без вас. Не могу, и все!
- Чепуха!
Таня страшно рассердилась. Но рот ее улыбался, пальцы сжимались и разжимались.
- Вы, мужчины, ужасные нахалы, - добавила она.
Упрек поразил странного юношу. Он схватился за голову, вскочил, сел обратно.
- Знаете, - сказал он. - Договоримся сразу. Я не буду вам говорить избитости вроде того, что вы красивы. Здесь другое: я должен видеть вас. Смотреть!.. Смотреть!.. Глядите, глядите на меня внимательно. Не бойтесь, придвиньтесь ближе. Еще, еще... Возьмите фонарик из сумочки. Так, верно. А теперь придвиньте эту дурацкую штуку мне за спину. Видите?
- Вы прозрачны! - воскликнула Таня в ужасе.
- Бесплотен! И вот люблю вас. Не правда ли, странно?
Тане казалось, он расплывается, уйдет. И все кончится.
- Ужасно, ужасно... - твердила Таня. - Он любит меня.
- Люблю, - кивнул тот. - Я себя проверил, можете не сомневаться. И не спешил - мне это не к лицу.
Таня помахала на себя ладонями. Щеки ее горели.
- Давайте будем рассуждать, хладнокровно рассуждать, - говорила она.
- Рассуждайте, - предложил он. - А меня увольте, я не могу. Если хладнокровно рассуждать, я сейчас должен быть совсем в другом месте.
- Рассудим... Первое - вас не должно быть здесь, вас нет вообще, вы сон!..
Таня с торжеством посмотрела на молодого человека. Но он был здесь, высокий и тонкий.
Таня поразмышляла еще:
- Ага, догадалась, вы гипноз?
Таня развила идею:
- Вы полюбили меня (человек так и потянулся к ней) и решили меня гипнотизировать. Правильно? Вы не здесь, вы в другом месте, я вижу ваш мысленный образ.
Установилось молчание. На скамью ложилась ночная роса.
- Из-за вас я не высплюсь сегодня, - пожаловалась Таня. - А теперь уйдите. Гипноз кончился, я сочувствую вам, но полюбить не смогу. Никогда. Вы так далеки от меня.
- Гипноз?.. Это мысль, я мог это сделать, - заговорил юноша. - Прежде чем... Я как-то не подумал, простите... Нет, я хочу быть тем, что я есть. Я Сигурд. Сергей. И.Гурдин. Вспомните - наш институт, шеф, ассистенты, машина... Это для меня, а я для них. Я единственный в мире человек-уникум, проникаю в тайну живого, а не могу обнять вас.
Уныние пришло на лицо Сигурда.
- Уходите, - сказала она. - Стойте, розу вы принесли?
Но Сигурд исчез мгновенно. Некоторое время еще подержалось облачко не то на скамье, не то в памяти и рассеялось. Тане стало страшно. Она поднялась и побежала дорожкой.


Котенок дремал на плече впереди сидящего гражданина, клевавшего носом. Плечо человека было огромное, котенок лежал на нем косматой лепешкой. Коготки его цепко держали сукно. Это был тот - знакомый котенок.
Он подрос и похудел, но был именно тот.
- Кись-кись, - сказала Таня. Гражданин, клевавший носом, вздрогнул и обернулся. Лицо у него было пожилое и широкое, типа поднос. Небритый. Свисала изжеванная нижняя губа. Ворот рубашки расстегнут. Голос тонкий, будто в дудочку.
- Вот они, люди. Попросят животное - и отказываются, - желчно пропищал он. И сморщился, собрав в морщины необъятное лицо.
- Нехорошо, - отозвалась Таня. "Бедный, должно быть, вдовый", - жалела она.
- Гнусно!.. Котенок пачкает, котенок необразован, котенок испортил ковер.
Сосед становился багровым и даже страшным.
- Человек, гомо сапиенс, овладевает горшком только на второй год своей жизни и то несовершенно, а котенку всего был месяц! Он и сейчас еще молочный, этот котенок.
- Сосет?
- Лакает... Да еще и полакал из чьей-то там чашки! А животное это самое чистое. Я с удовольствием выпью после кошки и остерегусь сделать это после одного знакомого человека. По секрету: живет такой двуногий, после которого ни одна уважающая себя муха есть не будет... А теперь изволь опять искать желающего. - Он вздохнул, как насос.
- Отдайте его мне, - попросила Таня.
- Решено! - воскликнул человек.
Он снял лепешку с плеча и передал ее Тане. Котенок был сонный и горячий. Он позевывал, жмуря глаза, и язык его выставлялся в виде узкой красной стружки.
- Кисик, кисик, - говорила ему Таня.
Котенок заснул у нее на коленях.
...Калитка подавалась туго. Таня сразу поняла - это к дождям. У них всех были приметы - такая метеорологическая семейка.
Бабушка следила за своим прострелом, папа - за переменами настроения, мама - за облаками накануне дождя, близнецы - за клевом мелкой рыбешки, проживающей в верховодье их пруда.
Самые верные приметы были у Тани и бабушки. Когда они совпадали, дождь был просто неизбежен, как приход ночи или наступление утра.
Таня не стала захлопывать разбухшую калитку: в доме спали. На веранде горела ночная лампа. Свет ее падал на кусты.
В саду - прозрачный туман.
В небе - хоровод нетопырей. Они резвились, близко, смело налетали на Таню. Ей показалось - хотят вцепиться в волосы или сесть на ее белое платье.
Она заторопилась на веранду. Прикрыла дверь и пустила котенка на пол. Тот вздел хвост и стал ходить, знакомясь с мебелью.
Обошел все, приласкался к каждому стулу и сел, тихо мяукнув.
Таня осмотрела тарелки на столе. В одной лежал зеленый салат, в другой немного фруктов - персики, груша, два кислых на вид яблока. Их бабушка находила полезными для Таниных зубов.
В тарелке, прикрытой газетой, было холодное мясо.
- Ты, плотоядный хищник, иди-ка сюда, - сказала Таня.
Котенок подошел и стал урчать.
- А еще молокосос, - сказала Таня и отдала мясо. Сама съела персик. Он был приятно кисл и горек.


Сигурд телепатировал. Исключительное напряжение делало его синим. Он мерцал, вздрагивал внешним очерком фигуры.
- Я - Сигурд... Сигурд... Вы меня слышите, шеф?.. Слышите?.. Я согласен, согласен.
Старик проснулся и сел на постели. Коснулся босыми ступнями пола, вздрогнул и поджал их, скрючив пальцы.
- Голос, я слышу голос.
Он вскочил и побежал к столу. Сел за него, прикрыл лицо руками. Посидел, боря дремоту. Затем проглотил таблетку.
- Да, да, да, милый Сережа, - кивал он. - Я слышу, все слышу.
- Проверку комплекса хищник - жертва отложим. Не вышло. Работу тепловых рецепторов гадюки я доисследую потом, - говорил Сигурд. - Сегодня займусь вне графика нетопырем... Согласны? Да?
- Да, да, все, все, что хочешь.
- Спасибо...
Растянулись круглые огоньки, искры мошек сошлись в слепящую дымку. Нетопырь бросил себя в эту манящую дымку.
Крылья зашевелила вибрация. Он услышал тонкое гудение своих перепонок и растопырил коготки лап. Сквозь пальцы со свистом прошли рассеченные воздушные струи.
От восторга поднялись все шерстинки.
Нетопырь ликовал. Он кувыркался в промежутках проводов, вильнул у светящегося изолятора, прошел над верхушками деревьев.
Всходила луна.
Она была светозарна. Нетопырь давно видел ее отсветы за горизонтом. Но луна взошла очень поздно, она долго лежала, долго зрела за брошенными на землю черными лесами. Но взошла - огромная на коричневом небе. На ней были тени лунных гор.
Нетопырь осветился ею. Он с писком кинулся вниз - во тьму, в деревья.
Здесь было глухо и темно, была путаница: ветки тополей, черемух, лип... Ниже их - дома. Здесь глаза лишние, они лгали. Нетопырь велел им плотно зажмуриться. Он закричал сверляще-тонко:
- ...Пи... пи... пи...
Звуки улетали, ударялись и, отскакивая, возвращались обратно, градом стучали в перепонки.
Стучались все звуки, что, ударяясь, отскакивали от веток и листьев, от столбов и насекомых. И Сигурд отметил, что крыльям древесные ветки казались гуще и косматее, чем были на самом деле.
Он видел - крыльями - рои ночных мошек и ощущал перемещения их.
Видел - крыльями - прерывистые трассы хрущей и лохматые клубки ночных бабочек. (И хватал их, и пожирал на лету.)
- Пи-пи... пи-пи... пи-пи-пи... - кричал он, шмыгнув мимо плясавших мошек. Он несся к луне.
Она казалась ему светящимся отверстием, его несло в ее горячий рот. Он видел луну собой, ощущал ее всем хрупким сооружением тела. Она звала к себе, но зов ее был двойным: нетопырь ощущал спиной подъем серой лунной радуги. Он летел выше, выше...
Луна звала его, манила, осыпая звездчатым дождем световых корпускул. Сухим листиком нетопырь заметался в холодных высотных течениях, среди темных и незнаемых еще ночных птиц. И снова кинулся вниз, в отсветы фонарей, в красные лунные тени.


Таня отпросилась домой и стала помогать в кухне. Но все у нее валилось из рук. Бабушка прогнала ее, Таня ушла в сад. Перед дождем (а начиналось погодное безобразие - шли ежедневные дожди) все население их сада шумно ворочалось в травах и листьях.
Летали рыжие комары, гудели синие мухи, перелетывали травяные моли. Жуки ползали по дюралевым косякам окон.
При таком насекомьем изобилии в сад налетели ласточки-касатки с черными хвостовыми вилочками. Они, проделывая воздушную акробатику, вылавливали мошек.
Особенно красиво работала одна. Она вскрикивала, налетала близко, показывая Тане то белый жилетик, то красное пятнышко. Она безотчетно нравилась Тане. Думалось: было бы счастьем летать вот так.
Устав, ласточка присела на косяк и глядела на Таню. Малюсенькая, но так хитро, так ловко устроенный летательный аппарат. И клюв маленький, и краснотца на щеках - следы небесных зорь.
- У, малюня, - сказала ей Таня и протянула вперед губы. - Моя славненькая, маленькая!
И вдруг догадалась: он!..
И стала наливаться жаром. Под ладонями раскалялся оконный косяк.
- Сейчас же уходите, Сигурд! - велела она.
Ласточка смотрела. Глаза ее - черные пятнышки - слишком пристальны для дикой птицы.
- Уходите! Чтобы я вас больше не видела. Безобразие быть таким прилипчивым.
Ласточка взлетела, загнула в воздухе сложную кривую и скрылась из глаз. Совсем.
- Сигурд! - крикнула Таня вслед. - Вернись! Ой, что я наделала... - Она схватилась за щеки.
"Обиделся, обиделся. Пришел, а я его выгнала. Летал, устал, а взяли и выгнали, взяли и выгнали. Так ему и надо. Пусть летит, пусть другую найдет. Только помнит, что та не полюбит его таким..." Опять налетели ласточки, но другие, городского типа. Кричали стрижи; вечер шел своим чередом, пустой и ненужный.
И чтобы наказать улетевшего Сигурда, Таня поговорила по телефону с подругами (советы о прическах). Приготовила салат к ужину. Особенный салат - из яблок, капусты, лука и белой смородины. Папа долго рассматривал его, нацепив очки, и взял одну только ложку. Мама глядела на Таню с любопытством. Погрозила пальцем.
- В тебе я сегодня чувствую что-то грозовое. Знаешь, снежные тучи, а в них спрятанные молнии, - сказала мама. - В теперешнем настроении бойся себя.
- Марина, не говори глупости, - сказала бабушка. - У девочки возрастное, а ты говоришь бог знает что! Оставь ее в покое, пей чай.
Мама обиделась и ядовито спросила:
- Могу ли я заняться воспитанием собственной дочери?
- Тебя саму еще нужно воспитывать. Как ты подала сегодня гренки? Они были зажарены только с одной стороны. Твое счастье - в тихом характере Бориса.
- Ах, опять эти пошлости!.. Выбери другой пример.
- Тысячу! Ты пренебрегаешь маринованными медузами, а они полезны моей щитовидке...
Поужинав, Таня ушла к себе. Свернулась в кресле, накрылась пледом. Почувствовала себя такой усталой, одинокой, некрасивой. Все, все врут о ее красоте.
Ей захотелось умереть и лежать во всем белом. Будто невеста (в волосах бант, оборочки кружевные). Сигурд прилетит к ней - ласточкой - и сядет на край гроба.
Вообразив себя, гроб и Сигурда, Таня заплакала.
Она плакала долго, обильно, она захлебывалась слезами. Они были особенные, таких она еще не знала. И вообще раньше она ничего не понимала, жила дура дурой. А вот теперь знает, а что проку - все кончилось.
- Про-гна-ла... - шептала она. - Про-гна-ла...
Устав от слез, Таня заснула. И сном ее горе кончилось.


Придя на работу, Таня все смотрела на порожнюю вазу. Никто не ставил ей цветов. Таня несколько загрустила и подумала о мужской черствости. "Он как дым, этот Сигурд, - думала она. - А если его поцеловать? Как это почувствуется?" Идея поцеловать Сигурда была столь же странной, как целовать журнал или самого шефа. Она застеснялась, робея, но лукаво почувствовала свою женскую командную силу.
Такое щекочущее, такое сладкое ощущение.
"Он как туман", - думалось ей. И она тянула и тянула губы. Целовать туман смешно, но что бы он сказал при этом? Где он сейчас?
Она даже не уверена, что все это правда. Было или не было?.. Непонятно. Но отчего-то все мужчины теперь казались такими мясистыми, такими щетинистыми. "Было, было..." Она капризно вытянула губы.
- Поцелуй! - приказала она.
Подождала - ничего.
- А ну! Целуй! Сейчас же! - требовала она.
И странное ощущение посетило Таню. Показалось - воздушный поток вентиляторов скрутился в воронку и стал прижиматься к ее губам. Пришло и ощущение мелкого электрического щипанья. Микроразряды щекотали ее губы.
Таня полузакрыла глаза.
- О-ох! - вздохнула она. Откинулась на спинку стула - в вазе раскрывалась свежая астра. Лепестки ее еще продолжали свое движение - резкими толчками.
А в приоткрытую дверь на нее глядел шеф. Он приспустил очки на нос и смотрел на Таню поверх оптики. Его лобные морщинки сбились в гармошку.
Таня под взглядом шефа налилась краской. Шеф молча закрыл дверь и стал за ней возиться. Через минуту он вышел в пиджаке и галстуке. Торжественно ступая, шеф подошел к Тане. Она выпрямилась. Но шеф не смотрел на нее.
Он в лупу стал рассматривать цветок. По его лицу туда и сюда ходили желваки и красные пятна.
- Это я принесла, - стала объяснять Таня.
Шеф и не взглянул. Он сунул лупу в карман, кашлянул, потрогал пальцами галстук.
- Сигурд, - сказал шеф астре. - Я всегда считал себя вашим другом. Больше того - вы мне как сын. Откроюсь до конца - вы мне дороже сына.
Астра молчала. По ней ползала оса цвета анодированного алюминия. Шеф взорвался.
- Черт возьми! - закричал он. - Ты можешь прикидываться сколько тебе вздумается. Но что будем делать мы? Прикажешь разогнать институт? На тебе держится план и график. Оставь свои штучки! Каждый упущенный час - это потерянное знание.
- Мне бы хотелось кое-что решить самому, - сказала астра. Тихий звук разошелся по комнате. Или собрался?
- Я понимаю тебя, понимаю. - Шеф покраснел. - Но что нам делать? Мы завалили теплорецепторы змей, ахнули тему симбиоза хищников и жертв. Мединститут передал нам изучение спинальных нервов. Сам знаешь, для этого им не хватает ни кошек, ни крыс. Сотнями губят. Тысячами! У нас целая очередь на тебя. И вот Кимов запорол диссертацию. А что будет с Коротом? А?
- Пусть, - упрямилась астра.
- Перечисляю: ты не поехал в Хамаган! Нетопыря недонаблюдал. Была работа по действию гипофиза жирафы, а что сделал ты? Фьюить! Исчез! Знаешь, чем это кончилось? Они взяли отличную жирафу и... и отправили ее к чертовой матери. Чучело они сделали из нее, вот чем все это кончилось! Ты не нас, ты зверье пожалей!
- К черту всех жираф на свете! - раздражительно произнес цветок. - Имею я право жить для себя или нет?
- Но как?
- То есть?
- Вы же бесплотны в этом состоянии, мой молодой друг. Житейски бесплотны.
- Перейду в другое.
Шеф расстроился окончательно.
- Сигурд! Не говори глупости! Это неизвестно как... Тогда все рушится! Сигурд, я... я старик. Я скоро умру. Понимаете? Мне так ценно время, а я ничего не успеваю. Ничего. А нужно так немного: нетопыря и его реакции. Термоглаз змей. Подземная ориентация крота. Кое-что еще. Это ведь и твои, и мои работы, и наши, и всех.
Расстроенный шеф сел на стул, свесил руки, короткие и толстые. На кончике его носа повисла капля пота.
- Жизнь впустую, - бормотал он. - Впустую...
Таня разглядывала шефа словно впервые. Пальцы, сжимавшие платок, были толстые, волосатые, с короткими ногтями. Стариковская толстота была рыхла, она содержала в себе не менее ста кило той плоти, от которой добровольно отказывался Сигурд. Такой милый... Но вот зашевелились морщины, задвигались веки старика. Таня знала, так в шефе проступает таинственный процесс думанья.
- Сигурд, - начал он. - Ты извини, я погорячился.
- Принимаю, - произнес голос, но из пространства. Астра обвисла всеми лепестками. Сигурд принес ее ("Значит, не так уж он бесплотен", - догадалась Таня), а сам витал где-то в комнате. Должно быть, у открытого окна.
"Как бы шеф не закрыл его", - забеспокоилась Таня (она перехватила его косой взгляд).
И пронесся торжествующий голос Сигурда:
- А я на подоконнике... Сижу и свесил ноги. Черным цветом вы подумали, шеф, черным. Но поздно.
- Я думал об этом с самого начала, - обиженно пробормотал шеф. - Но что это могло дать?
- Правильно. Ничего!
- Поэтому я приглашаю вас серьезно говорить со мной, Сигурд. Она тоже будет, она может спорить со мной. Вы согласны, Таня?
Она кивнула.
- Сигурд, вы и сейчас единственны и долго будете единственны. Вы - главная исследовательская сила нашего института.
- Это говорит старая лиса.
- Так говорили мне физики и психофизиологи, и вы знаете это. Раз! Второе - мы связаны, мы две стороны одного дела - науки познания. Третье - сейчас ей кажется, что она любит вас или собирается полюбить. Поверьте мне, в ней говорит молодость, пышущая хорошими намерениями, молодость, стремящаяся к необычному. А что может быть необычнее вас? Космонавты приелись. Инопланетные?.. Где они? И вдруг такой человек! Молодой! Совершающий путь в непознаваемое! В глубины! Всякая влюбится. Но, возвратясь в обычное состояние, вы станете как все. И она найдет людей интереснее вас, потому что вы человек увлеченный. А женщины недолго любят витающих мужчин, поверьте мне. Мы часто шутим на популярные темы, но женщина (простите меня, Таня) - это земля, прекрасная, дающая жизнь земля.
- Никодим Никодимыч! - воскликнула Таня.
- И сам знаю, что я Никодим Никодимыч! - отмахнулся шеф. - Сигурд, верь мне. Уйдя из всепроникающего состояния, ты будешь несчастен, станешь томиться, поедом есть жену и детей. Почему? Да потому, что твоя жизнь - это искусство, приключение, сокровище. Ты не простишь ни себе, ни ей, что потерял его. Кроме того, ты ведь... Помни - машина... она ждет.
- Я могу сказать одно, - вмешалась Таня. - Сигурд, вы мне нравитесь именно таким.
- Спасибо, - голос Сигурда приобрел холодный оттенок. И шеф обидно ухмыльнулся, моргнул ей веком левого глаза.
- Сами видите, Сигурд, у этой особы любовь к вам сидит не в сердце, а в голове. Сердце - алогичная штука, ей-ей...
Таня вспыхнула. Ей вдруг стало так совестно, так совестно. Она откинулась лицом в руки, и в темноте сжатых глаз, вдруг расцветившейся узорами, она поняла - их разговор был недостойный... Шеф коснулся ее сердца. "Этими толстыми руками, волосатыми пальцами!.. И вообще, что это все мужчины вдруг заговорили о любви? Что они понимают?"
Когда Таня отняла руки от лица, шеф осторожно прикрывал окно. Он опускал створку, придерживая ее рукой. Выглядел заботливым толстым папашей.
- Вы можете простудиться, здесь сильный сквозняк, - говорил он, не глядя на Таню. - Мы обо всем с ним договорились... мысленно. Я поднапрягся и понял его, вполне. Я дал ему две недели отпуска на устройство и так далее... Одним словом, не сердитесь на меня, я защищал достояние нашего коллектива, а вы - только свое. Мой совет: защищайтесь! Боритесь! А лучше бросьте-ка все это. Право, бросьте!.. А?.. Я как отец... - И он пошел, тяжело потянул за собой ноги.
Таня увидела, что при всей официальности его черного пиджака и черной бабочки обут он был в домашние туфли в форме ржаных лепешек. И цвет их тот же.
Из ушей его торчали одинокие седые волосики.


Она проснулась глубокой ночью, и потянулась сладко, и зевнула, говоря: "А-а-а..."
В кресле, напротив, сидел Сигурд и смотрел на нее. В позе его было что-то от рабского поклонения.
- Пришел... Пришел-таки, - заговорила Таня. - Вы мне снились приятно синим, сходящим из туч, весь в молниях. Тучи, молния, гром...
- Космос... молния, тучи... - повторил Сигурд. - Эффектно. А синим я могу стать, если хотите.
И он стал вполне синим, расцветкой похожим на Танино шерстяное платье. Правда, в его синеве проглядывал фосфор, легкое и все время перебегающее мерцание. Оно рождалось в груди и бежало к голове, к плечам.
- Годится расцветка? - спросил он. - Если не устраивает, могу принять любую другую. Что хотите - оранжевый?.. зеленый? Весь спектр в вашем распоряжении. Заказывайте.
Таня произвела опыт с оранжевым цветом и напугалась. Пришлось пить холодную воду.
- Как вы это делаете? - спросила она. - Расскажите.
("Я, наверно, ужасно растрепана", - подумала она.)
- Делаю?.. А знаете, я могу проникнуть во все, могу стать видимостью всего. Не могу стать вами, этого мне не дано. А если нужен цветок, зверь или еще кто-нибудь, то приказывайте, исполню.
- Станьте пионом, - попросила Таня.
- Пион, этот распутный, с нехорошими желаниями цветок? Пожалуйста!
И в кресле засветился розовый пион. Он был прислонен к ручке кресла и покачивался слегка. Таня протянула руку, но отдернула ее.
- И все же, с какой вы планеты? - интересовалась Таня. - И отчего не было сообщения о вашем прибытии?
- Вот, - сказал Сигурд и выпятил губу. - Свихнулись на космосе. Им проще предположить, что я с другой планеты, чем заинтересоваться, как стать таким. Или гипноз, или планета, два варианта. Шеф очень неглупый человек, но знали бы вы, какую чепуху он говорил при первом нашем знакомстве. Мы посмеялись... Но он удивительно быстро опомнился, а хватка у него, скажу вам, железная. То, что не для себя делает, придает ему дополнительную цепкость.
Сигурд встал и ходил по комнате беззвучной походкой. Ворчал:
- Давай им планеты!.. А что творится на Земле, еще толком не знают. Мир растений и мир животных - тоже планеты, малоизвестные. Это чужие планеты. Их мириады - руку протяни. Как так можно? Сначала нужно узнать свое, узнать Землю и лишь потом браться за остальное. Узнать... Вы спросите: "Как?" Ведь наше проникновение в эти миры убивает их. Положим, беру мир жука, ползающего по коре, или мир жука, обитающего в ней, мертвой и разрыхленной. Эти миры - соседи, но различные... Впрочем, я болтаю, а у меня нет времени. Работа! Сегодня я лечу в Хамаган.
- В Сибирь? - спросила Таня.
- В тропики.
- Вылетаете самолетом?
- Мой самолет - транспортация направленными волнами. Это, сообщу вам, сомнительное удовольствие. Видели машину? На крыше гнутые зеркала? Блестят?
- Параболические?
- Это и есть мой аэропорт. Швырнут - словно электросваркой ошпарят. И прибываешь в самое неожиданное место. Вообразите, очутился я однажды верхом на тапире. Бедняга чуть не умер от разрыва сердца... Да, в Хамаган... А пока позвольте мне присесть рядом с вами. Из-за своей газообразной консистенции я безопасен для хорошеньких девушек. Абсолютно! Даже ваша уважаемая бабушка не придерется.
- При чем здесь бабушка?
Но Сигурд не стал отвечать на вопрос. Он спешил.
- Я уезжаю, я долго-долго вас не увижу. А когда вернусь, то узнаю, что вы замужем. Тогда я стану целым букетом - сразу. Вы любите сирень?
- Очень.
- Значит, стану букетом сирени, приготовьте вазу. Ах, муж рассердится.
- Мужа не будет, - сказала Таня.
Как-то неладно повела себя голова. Она ничего не понимала, она болела от усилия понять. Таня пошарила на столе и нашла тюбик. Она вытрясла таблетку на ладонь и проглотила ее. И начала считать: "Раз, два, три, четыре..." Реклама не врала, при счете "тридцать" в нее вошла бодрость. Таня села, подобрав ноги. Ей было любопытно и странно. Котенок вспрыгнул и устроился рядом. Он не боялся Сигурда. Наоборот, поворачиваясь к нему, котик заводил песенку.
- Вот так и получается, - повторил Сигурд. - В Хамаган.
- Ваше поведение говорит о вашем благородстве.
- Благородстве? Давайте не будем, - умоляюще сказал Сигурд. - Помолчим. Перед отъездом принято сидеть и молчать.
Таня затихла и только взглядывала. Со стороны виделись взметывания ее ресниц. Все так странно, так странно. "Бедный, он меня любит, но в его положении... Или это и есть высшая любовь?"
Тане было грустно и хорошо.
...Светало. Кричали воробьи. Сигурд был интересен. Какие глаза, но почти прозрачный. (Таня неожиданно для себя усмехнулась и замерла - была уверена, что Сигурд обидится.) Тут только она заметила его руку, гладившую котенка. Молчание становилось невыносимым. Таня потрогала котенка: от него шло электричество. Таня решила - это походит на пульсацию слабых токов. "Все пульсирует во вселенной, - думала ученая Таня. - Пульсируют туманности, пульсирует кровь в моих жилах... Сигурд. В нем тоже разнообразные вибрации. Он хороший, а не знает этого. Смешно... Мог бы и не сидеть истуканчиком. А ток идет от него, даже сердце сжимает".
Таня вообразила, чтобы Сигурд не только поцеловал ее, но и крепко обнял. Это будет настоящее прощание. Это будет научно. Никто еще не обнимался с Сигурдом. "Ну чего он застыл? - думала Таня. - Пусть посмеет только..."
Его рука придвигалась ближе и ближе. Они соприкоснулись пальцами и отдернули их.
- Пять утра, - сказала Таня сломанным голосом.
Она посмотрела в окно - по шоссе неслась, подпрыгивала точка первого ветробуса.
- Тебе пора...
- Может, сказать обо всем вашим?
- Иди, ступай в свой противный Хамаган.
- Нам нужно поговорить.
Но Таня брала себя в руки. Хотелось спать. Голову стягивало тугой невидимой шапочкой.
- Ладно, - сказала она. - В последний раз приходи, сегодня, в двадцать четыре часа... Жду. А сейчас я буду переодеваться.
"Что я говорю? - ужасалась Таня. - Какой последний раз? Зачем последний?.. Глупости, мне так хорошо".
Она следила: Сигурд уходил от нее. Он стал притуманиваться, будто отпотевающее от дыхания стекло. Ветерок заколебал занавески, и его не стало. Таня вскрикнула и покрылась пупырышками, словно от холода.


С этого дня и пошла новая жизнь Тани.
Так, вчера она была одна, потом Сигурд построил мост разговора, и по нему пришла ее новая жизнь. Возможно, о ней знала бабушка, догадывалась мама.
Таня не хотела выяснять. Остерегалась, боялась притронуться, потому что все было слишком хорошо. Все дни шли хорошо. И даже взгляды бабушки не могли помешать ей.
Но были и люди, которых она побаивалась. В институте, например, был Вовка. Он мог усмехаться так, что его хотелось стукнуть тяжелым.
Был папа, который (как Сигурд и шеф) проживал в разных мирах. Но в противоположность Сигурду миры эти обычны и четко отделены друг от друга.
Он работал в мире ракетных двигателей (и молчал о них дома). Он ел смакуя, тихо и молча возился в своей тарелке разными вилочками - находился в мире жареного.
Вечерами отец обитал у друзей в мире какой-то древней и медлительной карточной игры. Когда он возвращался, выходил из одноместного "Птеродактиля" и прикрывал его крылья брезентом на случай дождливой ночи, то видел Таню.
Увидев, изумлялся и не верил себе. Затем долго разговаривал с ней, спрашивал, открывал для себя мир дочери.


После работы Таня шла гулять с Сигурдом. Он присаживался к ней на грудь бабочкой-махаоном. Тане было приятно такое его настроение, было весело смеяться удивлению прохожих.
Она шла в кафе, Таня ела, а Сигурд фамильярничал: садился на нос, щекотал губы. Таня смущалась, думая, какой она представляется Сигурду необозримой великаншей. Она говорила:
- Не надо этого, Сигурд, не надо... Пей-ка лучше кофе.
Или он был воробьем. В таких случаях приводил одного из своих приятелей. Воробей ел с Таней из одной тарелки. Эта птица была необычайной силы и живости. Она могла стащить и унести даже половину мясного пирожка, даваемого к бульону. А однажды унесла снятую клипсу. Но Таня сразу догадалась, что ее взял себе не воробей, а Сигурд.
Потом они шли в лес (в дороге Сигурд становился брошкой-жуком на ее блузке). В лесу они были свободными. Сигурд ухаживал за Таней. Он становился всем, он был всюду. Даже ветер разговаривал с ней голосом Сигурда; все об одном, все об одном... Или, оставив Таню около муравейника. Сигурд забирался в него, он выводил всех муравьев и принуждал их склеиваться в зимний шар.
Еще они плавали в озере: Таня плыла, а около нее вертелся Сигурд в какой-нибудь щуке и хватал за пальцы.
Таня взвизгивала, брыкалась и плыла к берегу, заикаясь от смеха и разбрызгивая воду, а Сигурд уже выставлялся ей навстречу камышом, пускал свой пух на голову и уши. Таня бегала и хохотала. Проходящие пары косились на столь оживленное провождение времени.


Таня ходила в дом Сигурда. Он долго звал. Она наконец согласилась.
Здесь был старинный пригород - его оставили для любителей эффектов старого жилья, для художников и поэтов.
Отсюда хорошо виделся город, проткнувший тучи.
Таня прошла в калитку - старенькую, болтавшуюся. Запели ржавые скобы, прошептали ветки древних вязов, прикасавшихся к верхней доске калитки.
На заборе сидела кошечка и глядела на Таню травяными глазами. Она увидела Таню и без звука, стеснительно, заговорила с ней, приоткрывая красное пятнышко рта.
- Кисик, кисик, - говорила ей Таня.
Кошка замяукала. Необычный ее голос был звонким, как у какой-то птицы. И Таня подумала, что именно эту кошку, наверное, гладит вечерами Сигурд.
И пошла по тропинке в глубь древнего мохнатого сада - к дому.
И тотчас от дома к Тане побежали, перескакивая друг через друга, большие собаки неопределенной породы.
Кусать Таню собаки не стали. Наоборот, подставили головы, чтобы Таня гладила их.
Это были добрые собаки...
И Сигурд уже шел к ней прямо по лужайке. Он шел так быстро, что Тане стало радостно. И она испуганно оглянулась, не смотрят ли на них из окна.
На Таню смотрело много глаз.
Смотрела кошка с забора травяного цвета глазами, смотрели большие собаки.
И другие глаза смотрели поверх оконных белых занавесок - внимательные человечьи глаза. Прежде чем Таня вошла в дом, о ней все уже имели определенное мнение: и мать Сигурда, его сестры, и даже бабушка Сергея (видевшая очень плохо).
Сигурд взял Таню за руку и повел в дом. Они прошли одну за другой все ступени крыльца, прошли веранду, где лежали ранние яблоки.
Запах их был восхитителен.
Затем был узенький коридор с запахом жилья. Поры домовых бревен хранили запахи жизни всех поколений. Сигурдов.
В доме Таня познакомилась с мамой Сигурда, самой милой чужой мамой на свете.
В доме пришедшие следом собаки подали Тане правые лапы, выпачканные в земле, и понюхали ее носами, зелеными от травы.
Затем мама велела сыну хлопотать с обедом и повела Таню смотреть малину.
Они ходили вдвоем в колючих ее рядах, и мать серьезно говорила с Таней (в то же время обирая и кладя в рот ягоды).
- Ешьте, ешьте малину... Я рада, очень рада, - говорила она. - Вы хорошая и милая девочка. А я так боялась за первое увлечение моего сына. (Таня молчала, глядя на сочную ягодную кисточку.)
...Он всегда, всегда в работе. Вы знаете, Танюша, он совершенно не спит. А я нахожусь в ужасном положении. Я стала бояться убить простейшее насекомое, скажем, муху или комара, потому что он изучал их. Если я ударяю комара, то мне кажется, я убиваю своего сына.
...Мы все тут нервные, все немного не в себе, даже собаки и кошки... Стать лягушкой науки! Я понимаю, ему нужно было сделать это. Но нельзя же все время жертвовать собой! Я хочу иметь сына и внуков. И я рада его любви к вам. Вы должны убедить его вернуться в нашу жизнь, вы одна можете это сделать. Я бессильна, отец не желает ни во что вмешиваться, товарищи его хотели бы бесконечного продолжения этого опыта.
...Таня! Я прошу вас. Он славный мальчик и сделает вас счастливой. А когда вы выйдете замуж, мы оставим вам этот старый дом - если хотите. Сейчас модно жить в настоящем старом доме.
...Таня, наши животные напуганы. Кошка не ловит мышей, собаки не дерутся друг с другом.
И знаете, временами и эти деревья, и солнце, и цветы, и птицы - все лучшее мне кажется моим сыном.
Сигурдова мама поцеловала Таню.
Затем они обедали всей семьей (и собаки и кошка). Потом Сигурд увел Таню в холодную глубину дома, в комнату. Комната эта была очень большая. На беленых ее стенах повешены картины - все старинные, написанные на холсте, в тускло золоченых рамах. Это были древние картины о древнем городе, о его деревьях и птицах. И нельзя было подключить ток и сделать их движущимися или извлечь из них какую-нибудь поясняющую музыку.
Надо было глядеть и соображать самой.
- Вы видите, Таня, природное в нашей семье сидит крепко. Эти картины писал один мой далекий предок. Какая-то боковая ветвь, с сильной кровью сибирских пионеров... Да, вы не знаете, мой брат занимается росписью ночного неба над городом, а другой - в свободные часы - делает те маленькие картины, что оживают на строго рассчитанное время.
Но вернемся к предку. Я думаю, что некоторые его глубинные устремления получили выход только во мне - его воля, его нацеленность.
Предок жил давно и немного. Он оставил после себя только картины. По ним судите о его силе.
Жил он в те времена, когда люди много работали на полях и в шахтах. Они часто болели, им было трудно отдаваться искусству. И этот человек однажды заболел какой-то древней болезнью, и она дала ему время обостренного видения.
Он был скромный, хороший человек. И вот, больной и несчастный, он увидел на земле других несчастливцев и понял их. По старомодной ограниченности считали, что человек должен переживать горе только людей. Эта идея - наследие стадного образа жизни, пришедшее к нам из древности. А также ограниченность. А также смешное мнение, что Земля была звездными силами изготовлена только для человека.
Мой предок проникся болью всех гонимых человеком животных, птиц я трав. Он первым стал писать картины о том, как должен жить человек.
...Писал картины... Ими показывал, что животное зависит от клубка мировых сил - от воздуха и воды, человека и космических лучей, от ветра и пищи, любви и ненависти, сострадания и дружбы - так и сам человек.
При жизни над ним посмеивались, а после смерти вдруг стали любить.
Его картины есть в музеях, здесь же всего десять маленьких этюдов.
Таня смотрела. Грустно - на картинах странные, дымные, чумазые города, голые ветки, жалкие птицы.
И Таня поняла смертельно больного художника, бродившего по городу со своими рабочими инструментами. Она поняла его сердцем.
Но унесла с собой и раздражение на этого художника. Она чего-то не прощала, не могла простить художнику, а что - не знала и сама.


Этой ночью они зажгли в поле маленький костер, превращая старые травяные былки в огненную игру, в дым, в разговоры. Таня рассказывала Сигурду об отце и братиках, о бабушке и маме.
Дым уходил вверх, пророча устойчивую погоду, нависал лунный край с пятнами кратеров. Волосы Тани становились золотыми паутинками.
Сергей глядел на Таню и видел в ней то розоватое сияние доброй памяти, то черноватую рябь ее былых тревог. Тогда она казалась ему чужой, из другого - непонятного - мира. Она пришла, она могла и вернуться в него. Чем ее удержать? И когда Таня на короткое время замолкала, Сигурд исчезал. Таня пугалась. Но ближний куст вдруг начинал клониться и щелчками ронять на нее паутинные листья.
И слышался из него легкий смех Сигурда, растекался по земле. И Тане казалось - это смеются, качаясь, травы.
- Теперь твоя очередь. Говори о себе, говори, - требовала она. - Только о себе.
- Это началось так, - говорил Сигурд. Он сел и держал ногу на колене сцепленными пальцами рук. От напряжения рассказа он светился зеленым светом.
- Когда-то я просто изучал животных. Этолог - такая моя профессия. Но, стремясь к универсальному, я был и цитологом, и биохимиком. И вот, изучив, то есть убив, сотни зверей в лаборатории, я, как и все, понял: нужно что-то другое. Животное умерло, его жизнь умерла. А ведь самое тайное - это жизнь, оркестровка органов, незримая партитура мозга.
Если кто-нибудь скажет: я стопроцентно знаю, что такое жизнь, я предложу - сотвори ее.
Теперь же я занят только живым, и это мое счастье. Сегодня утром, согласно плану, я занялся кротом. Да, да, этим толстячком в бархатной шубке. У него масса специфических секретов.
Шефу я обещал выяснить механику ориентировки крота под землей.
Биохимикам - его обменные процессы. А еще цитологи, горняки, фармацевты... О, целая пачка заявок!
Итак, я работал.
Я шел полем. Навстречу мне неслись сигналы цветов. И всюду вулканчики кротиных нор, кольцеобразные, похожие на лунные кратеры (круг, шар, выпуклость, кольцеобразность - это стиль природы. Углы, прямоугольники - стиль человека).
Я стал у одного вулканчика - и тот ожил. Я почувствовал подрагивание почвы, услышал шорох и пофыркиванье. Это значило, что крот подходит к выходу и сейчас выставит нос, опознавая погоду. Необходимо быть наготове. Мгновение - нос выставился со всеми облипшими его песчинками. Крот фыркнул и спрятался, но я уже вошел в него. Не знаю, как это видится со стороны, я работаю всегда один. Мне так: находит облачко. Оно слепит (но оказывается черным). Затем как бы застреваешь в узком темном проходе, ни дохнуть, ни вскрикнуть. Это страшно. Затем я уже был кротом и полз в подземном ходу. Я протискивался и тихо урчал от удовольствия, чуя запах личинок. И все время во мне сидело человеческое смешное опасение застрять и задохнуться, потому что я видел всю узость пути - сверху - этих ходов, хотя был слеп, как крот. (Шеф говорит, я-де вхожу в объект частично.) Итак, его глаза, рудименты глаз... Шеф просто ахнет, узнав об их функциях. И это знание очень пригодится изобретателям. (Он взглянул на Таню - она скучала.) А еще я изучал радарный механизм нетопыря Квинка (помните театр?), прослеживал работу инфракрасного зрения змей (и нанес вам первый визит).
- Как интересно, - сказала Таня, думая, отчего он не говорит о своей любви.
- Я считаю это своим счастьем, - сказал ей Сигурд. - Я вырос в семье, где любили животных. Всегда пять-шесть собак, а еще кошки, рыси, куницы, белки, ужи... Когда неудача, несчастье, это зверье очень понимает и утешает.
Понимание животных, лишенных дара внятной речи...
Понимание!.. Я ласкаю свою собаку. Но где, в чем родственны связи наших сердец? Каковы химические истоки этого сродства?.. Взаимодействие электрических полей?.. Нет, нет, я не допытываюсь, я не хочу этого знать. Не хочу!
- Почему? - испугалась Таня.
- А вдруг исчезнет мое особое свойство? Это бывает - спрашиваешь, ищешь - и от твоих усилий познать все исчезает.
...До тебя моя жизнь делилась на неравные части - "до" и "после". "До" - маленькое, всего двадцать восемь лет. "После" - огромное и слепящее, и длится оно 621 день. Это сделала не только машина, но и моя воля - я хотел знать. Хотел проверить и понять собачий талант чутья, мощь сборного мозга муравьев, красоту цветка. Стоя против растения с любым названием, созерцая это чудо природного строительства, я хотел ощутить внешнюю недвижность и внутреннюю быстроту процесса жизни.
Только проникновение в растение или зверя дает полное знание. Это нужно для моей науки, для дружбы между нашими разобщенными мирами. Войдя в промежуток атомов (ведь они плавают свободно, будто планеты), я живу жизнью клеток, жизнью ферментов - всей чужой жизнью.
Я знаю, со стороны все это выглядит безумной чепухой. Когда я говорил об этом шефу, он назвал меня сначала дураком, затем сумасшедшим. Я и был сумасшедшим.
Я верил - мы шли неверной дорогой. Меня сводило с ума сознание, что мы скованы телом. Я перестал ценить человека. Мне он виделся рабом своего тела и изобретенных им механизмов.
А потом пришло это. Как оно пришло? Не знаю.
Знаю! Было желание, волевой взрыв, был новый, особых свойств механизм - его изобрели для иных целей, но он помог мне. Но как?.. В последний наш разговор физики говорили о перераспределении материи в пространстве, что от меня-де остался только алгоритм, формула.
Много было говорено... Итак, крот... Одна моя прогулка в десять метров усилила нашу фармакопею знанием особенных свойств презираемых мелких жуков и червей.


Глубокой ночью шеф проснулся. Ему было душно и тревожно. Давило сердце. Он встал, подошел к окну и высунулся. Жадно, ртом он хватал и глотал воздух.
Шла ночь. С явственным писком проносились летучие мыши, поднимались на высоту двухсотого этажа.
Что и говорить, воздух здесь хорош.
Вот и удушье исчезло. Но оставалась тревога, переходящая в страх. Шеф стал разбираться в этом неожиданном страхе. Он перебирал одну причину за другой.
Не переел на ночь, хотя жена и напекла к ужину сдобных булочек с корицей. Не был лишен того короткого дневного сна, что помогал ему спокойно спать ночью. С детьми все хорошо - писал сын, а дочь с мужем жили рядом. У них до сих пор светилось окно. Свет падал на ночные клубы мошек, а их голоса тихо доносились до него.
Жена?.. Молодцом.
Артрит?.. Терпим.
Старость?.. Здесь все решено, все перемолото.
Сигурд?.. Вот оно? Все последние бессонницы, все сердечные спазмы, все тревоги рождал именно Сигурд. Где он сейчас? Шеф напрягся, вызывая его. Для этого он вообразил дырочку в своей лобной кости, а из нее струей брызжущую мысль. Он раздул грудь, свел брови.
"Сигурд, Сигурд", - звал он. Ответом было молчание.
"Сигурд, Сигурд..." Молчит.
Сейчас он или вертится в воздухе, или сидит с этой гадкой эгоисткой Таней.
Нет, не Сигурд виноват - та девчонка!.. Нет! Не девчонка - молодость их.
В конце концов, могли бы и подождать с любовями, недолго ему жить осталось.
Никодиму Никодимычу стало так обидно и так горько. "Возьму и умру сейчас", - решил он и всхлипнул.
Жена, услышав, встала и принесла таблетку. Она поставила горчичники на его грудь, сделала ему горячую ванну. И так, хлопоча, помогла встретить рассвет.
На травах лежала росная седина - матовая и тусклая. По ней бродили домашние звери. Ходили коровы с выпученными боками, гуляли лошади с длинными белыми гривами.
Лошади были не рабочие, а для украшения луга.
Таня и Сигурд шли промеж этих лошадей, и те смотрели на них, выворачивая глаза, всхрапывая, мотая головой, стуча боталами.
Тане было хорошо. Она смотрела на переступающие ноги Сигурда (по ее требованию он перерабатывал свою скользящую походку в обычную) и командовала:
- Правой, левой!
Сигурд шел, не приминая трав: лебеду, ромашки, пырей, одуванчики. Одуванчиков было особенно много. Поэтому молоко здешних коров считалось лечебным, а сияние луга казалось золотым.
- Сигурд, - сказала Таня, оборачиваясь к нему и видя сквозь него проступающий луг. Обрадовалась - Сигурд и внутри солнечный и ясный, весь золотой. Чистое луговое золото было в нем. И ей с ним и надежно и тепло. - Сигурд, ты сегодня особенный, - сказала Таня и повернула к нему сияющее лицо. По нему ходили золотые отблески. Он глядел на нее.
- Что ты, девочка?
- Я могла бы все для тебя сделать. Все, все.
- Спасибо, Таня, я это знаю.
- Глупый, поцелуй меня сейчас же, сейчас, скорее... Крепче.
Опять щекочущее, электрическое ощущение, от которого хотелось и засмеяться, и закричать. Словно бы она нюхала большой и лохматый букет, весь в росе, в гудящих пчелах. Нюхала, погружала в него лицо по самые уши.
- Сигурд, - говорила Таня, - Сигурд...
- Что, Таня?.. Что?
- Сигу-у-урд...
Коровы смотрели на них, жуя траву. Ходили две трясогузки, желтая и серая, качали хвостиками. Далеко, на зеленом луговом фоне, полуголый человек с сачком гнался за желтой бабочкой. Бежал - словно катился.
Это был охотник - сборщик личной коллекции, один из миллионов нарушителей запретов.
Он махал сачком, но промахивался.
- Лимонница! - закричала Таня. - Хоть бы не поймал, ну споткнулся, что ли. Споткнись! Споткнись! Разбей нос!
Человек не споткнулся. Он догнал бабочку. Махнул сачком - исчезло ее веселое пятнышко.
- Он злой, злой! - быстро говорила Таня. - Он насадит ее на булавку, его надо проучить. Проучи его!


Бабушка пришла на веранду сильно запыхавшейся. Платье ее гремело. Платок упал на плечи.
Бабушка пришла точно к завтраку, но не стала пить крепко заваренный чай, не съела обычного яйца всмятку, хотя его и снесла для нее курица Пеструха, немного похожая на бабушку.
- Кормите детей, и пусть убегут, - велела бабушка и стала громко, порывисто дышать.
Папа скосился на бабушкин нос и вспомнил кучу дел. Он даже перечислил их вслух.
- Сядьте, Борис! - приказала ему бабушка и загремела своим платьем.
По его металлу ползла рыжая муха с синими глазами. В углу сидел и смотрел на все дальнозоркий паук.
- Итак, Марина, что ты скажешь по этому случаю, а? - Бабушка взглянула на Танину маму.
- Он славный мальчик, он мне нравится.
- Я только что с луга, купала ноги в росе. Моему флебиту это помогает лучше гормонов. Я их увидела там и точно знаю - он светится насквозь. Он кисейка!.. Слушайте.
Бабушка вынула из кармана платья свою записнушку и стала читать вслух, отставя ее подальше, на расстояние четкого зрения.
"19 июля. Подозрительное волнение в Т. По лицу проходят красные токи. Ясно, она влюблена - разузнать.
21 июля. Плохо ест, в глазах мечта, на молодых людей не смотрит. Подозрительно.
24 июля. Голос в комнатке. Посмотрев в отверстие, обнаружила прозрачную личность, влюбленную в Т. Слава богу, она безопасна. Следить".
Папа покашлял и спросил:
- Прозрачную? Это фигурально?
Ему не ответили, а мама всплеснула руками:
- Боже мой, как это чудесно! Он любит ее только душой. Духовная любовь в этом плотском мире.
- Не говори глупости, Марина, - отрезала бабушка.
- А скажите, эта бесплотная личность... он... бросил нашу девочку? - осведомился папа и стал нервно потирать лысину.
- Да что ты! Он ее любит, в этом и зло.
Папа чихнул и вытер нос салфеткой. Забормотал:
- Ничего я теперь не понимаю. Отстал. Духовно, бесплотно... это модно? Простите, мамы, я пойду и выпью валерьянки.
- Ступайте, Борис, и прилягте на половину часа. - Бабушка выдвинула челюсть. - Видите ли, милая моя дочь, я хочу... я поклялась умереть прабабушкой. Да, - говорила она сквозь зубы, - да, ты знаешь, у меня идеальный характер, я все сделаю как надо. Я настаиваю, чтобы эти бесплотники знали свое место и не лезли к девушкам. Я хочу иметь правнуков! Слышите вы, глупая, восторженная и нелепая женщина?..
Бабушка ударила кулаком. Чашки подпрыгнули. Зеленая муха взлетела, попала в паутину и зазвенела.
Таня задержала дыхание. Она все увидела - был резкий, безжалостный свет.
На что походило? Да, на их костер в поле.
Она вспомнила откатившийся уголек: он пускал тонкую и долгую струйку дыма. Она тянулась вверх, колеблясь, и где-то там, высоко, рассыпалась на молекулы.
Так случилось и здесь - на цветке тлел уголек, король-бабочка. Махаон.
И к нему вдруг - струйкой дыма - потянулось тело Сигурда и мягко, беззвучно вошло, исчезло... Таня задержала вскрик, прижав рукой губы.
Бабочка же снялась и полетела.
Тень ее бежала по траве. Таня заметила, что она круглая, и догадалась, что это тень самого солнца.
...Быстрее, быстрее!.. Луг поворачивается внизу. От него идут теплые земляные потоки, подкидывают, толкают (луг косо уходит вниз).
И зелено, зелено кругом, и сигналят цветы. Они зовут. Бабочку звали присесть поздние ромашки, звало "татарское мыло", звали все, отовсюду...
Сигурд поднялся выше, выровнял плоскость крыльев и скользнул над сидящим в тени бабочколовом. Тот вскочил - огромнейшая фигура с жадными глазами. Они - две круглые блестящие стекляшки.
Он рыкнул - прокатился по лугу недолгий гром.
Он вскинул сачок - тот со свистом ушел высоко в небо.
Страх поселился в Сигурде, веселость и страх. Он стал работать крыльями, поднялся высоко, высоко. И спланировал вниз, и уже нетерпеливо, на высоте кустов, полетел к белому платьицу Тани.
А позади громко топало и пыхтело. Сигурд летел тихо, чтобы оно не отстало, не потеряло пыл охоты. И Таня сжалась, когда бабочку смял удар сачка. Он прихлопнул и вдавил ее в промежуток мелких березовых кустиков.
- Есть! - вскрикнул бородач и нагнулся, запустил руку в траву.
- Что вам, собственно, надо, молодой человек?
Из травы поднялся Сигурд в виде небольшого и морщинистого старичка в костюме-тройке. Бородач стал пятиться.
- Простите, - сказал бородач и подтянул штаны. - Простите, что-то с глазами.
- Полежать не дадут, поспать не дадут, - негодовал Сигурд.
- Солнце, знаете, ничего и не видишь.
Бородач отходил, оглядываясь. Погрозил кулаком, повернулся и побежал.
- Почему ты не смеешься? - спросил Сигурд.
Таня молчала. Она щипала травинки и кусала те их части, что были воткнуты в основу стебельков. Они были как салат без сметаны - трава с простым травяным вкусом и запахом. И только.
"Он воздух, он мираж, я его сама придумала".
- Таня, вы расстроены чем-то?..
- Нет, не то... Скажи, если меня оскорбят или... Ты заступишься за меня? Ударишь нахала?
- Чем я его ударю? - спросил Сигурд. - Я дым, клубок молекул, сочетание еще не разведанных свойств материи. Я не могу ни обнять, ни защитить. Я ничто в обычном понимании. Сила моя в этом мире овеществляется в других и другими. Товарищами, машиной, шефом. Ты расстроена?
- Глупости, Сигурд, я прошу прощения.
- Это я должен просить прощения.
Корова подошла и смотрела на них, вздыхая. Нос ее был черный и мокрый. Она лизала его шершавым языком.
- Хочешь, я узнаю, что сейчас чувствует эта корова? - спросил Сигурд.
- Я знаю. Она хочет, чтобы ее подоили, - сказала Таня. - Мне пора домой. Не провожай, я сама...
На веранде гудела из угла в угол оса с золотым животиком. Но, может быть, это просто осовидная хитрая муха.
Хитрая!.. Бабушка пригрозила пальцем и велела прогнать муху.
- Почем я знаю, что это не твой чудак, - сказала бабушка Тане. - Прилетел и слушает. Проныра!
Таня обиделась.
- Что вы, бабушка, он не такой.
- За себя ручайся, деточка, только за себя, и то здраво подумав. Вот и Пеструха сегодня на меня как-то странно посматривает и яйцо мне не снесла. А снесет, то как его будешь есть? Почем я знаю, может быть, Пеструха - это тоже он.
Таня взяла полотенце и выгнала осу. Пришлось вытаскивать из угла домашнего паука и садить его за дверь.
Котенок сидел на полу и смотрел на них большими серыми глазами.
- Убери и его, - требовала бабушка. - Очень у него глаз сообразительный. Наверное, твой...
Таня взяла мягкого котенка под локотки (тот запел) и унесла. Посадила в траву, и серый занялся вылавливанием травяных бабочек.
Таня вернулась и услышала бабушкины слова. Она, вздыхая, говорила маме:
- А попробуй откажи? Как подумаю о нашей кухне, где и окно-то не закрывается и форточку твой благоверный не починил толком, сердце обмирает. Так и обливается кровью, так и обливается. Я сама в детстве, разозлясь, сажала мух в бабушкины пироги. Садись, Татьяна! - Бабушка указала на стул. - Садись, слушай и мотай на ус. Ты уже не маленькая, в восемнадцатом веке в твоем возрасте детей имели. Мать тебе ничего доброго не скажет, уж слишком романтична. И все оттого, что я, будучи в интересном положении, читала Карамзина - "История Государства Российского". И всего-то один том! Мы же с тобой, надеюсь, люди трезвые и здравомыслящие.
- Мне кажется, это мое личное дело.
Бабушка выпятила губы.
- Вот так же говорила Марианна, выходя замуж. А ее личное дело (то есть именно ты) стало общим, то есть нашим. Знай, в его семье тоже голову ломают.
- А что я такое особенное делаю?
- Не напускай тумана, моя милая, все это крайне прозрачно. Имей в виду, я поклялась дождаться своих правнуков и не потерплю, чтобы они были сделаны из желе или воздуха. Я хочу, чтобы они плакали, ели, пачкали пеленки и делали все, что положено делать младенцам.
- Бабушка!
- Я уже двадцать лет бабушка! Да-с!.. А что, по-твоему, получится? Я, моя милая, желаю для тебя мужа, которого я могла бы потрогать и убедиться, что ты и точно замужем.
- Вы подсмотрели, совестно вам!
- Именно, моя милая, подсмотрела. Меня и успокоило, что он просто дым, одна видимость!.. Прозрачник!.. Но как ты думаешь жить с бесплотным человеком? Он вечно будет сидеть в своих цветочках. Он же не от мира сего. Заруби себе на носу, я не хочу газообразных внучат. Нет! Нет! Нет! Ты знаешь, у меня идеальный характер, как я сказала, так и будет.
- Я не позволю мешаться!
Бабушка оправила платье и начала смотреть, плотно ли закрываются окна веранды.
...Сигурд вышел из котенка. Он - по новой привычке - пошел к себе домой пешком.
- Вот это старуха! - бормотал он и качал головой. - Ай-ай... Но и я хорош, подслушиваю! - Он бормотал и взмахивал руками, удивляясь себе.
- Какое право она имеет так со мной говорить? - бормотала Таня, быстро ходя вокруг клумбы. Но бабушка дала ей и новые мысли. Привязчивые. Да, вот и в клумбе распускаются петуньи, говорят своими запахами с Таней. Говорят, как хороша эта жизнь, как сладко прижать к себе ребенка. Она не думала об этом. Или думала?.. Надо идти к шефу, надо выяснить все, все, все...
Шеф в кабинете пил свой второй утренний чай (первый он испивал дома). На столе лежали бутерброды. Он поедал их. Уши его шевелились.
- Здравствуйте, Никодим Никодимыч, - сказала она. - Мне бы с вами поговорить. Лично.
- Прошу. - Шеф носом указал ей на кресло и завернул бутерброды в бумагу. После чего икнул и отпил глоток чая. - Вот, - сказал он недовольно, - жидкий чай противен, а от густого сердцебиение.
- Я хочу знать, - начала Таня, - о Сигурде. Он сможет стать обычным или таким и останется? Ну, когда все для вас сделает?
- Сможет, - быстро и как-то ненамеренно ответил шеф. И сразу спохватился, взял в кулак нижнюю часть своего лица. Так и держал энное время, глядя на Таню из-под бровей.
Таня смотрела на его большую руку - волоски на ней седые, веснушки. Но она поразила ее сильной, мускулистой плотью.
Крепкая была рука, вот в чем дело, сделать ли что или наказать, ударить. Отличная мужская рука.
- Как я понимаю, Таня, - осторожно спросил шеф, - вы собираетесь замуж за Сигурда?
- Да, мы это решили.
- Гм, уже и решили. - Шеф поднялся и стал ходить. - Это хорошо и просто необходимо в смысле личном и, понятно, общественном: ячейка, семья и прочее. Но вы думали о том, как человек, переживший самые яркие приключения в этом мире, согласится с семейной жизнью и ее, так сказать, тихими радостями?
- Он меня любит.
- Предположим. Но что такое любовь для него?.. Он свел вместе свое стремление к доброте, к познанию, к творчеству. Он творит из себя одного за другим. Сегодня, например, он обещал работать с сиамской красномордой лягушкой, - Таня моргнула, - и в два часа продиктует нам. Кстати, это пойдет в подборку его новых статей. Ясно? Это исследование на уровне нуклеиновых структур, проникновение в избранные молекулы живого. Это ослепительно!.. Вы ощущаете простор?.. А что вы дадите ему взамен? Стандартную форму женской любви? Дорогая моя, хотите путевку куда хотите? На сколько хотите?.. На юг? В любое место? Мы включим ваши расходы в рубрику научных командировок. А?.. Ей-ей, оставьте Сигурда, а сами влюбитесь в кого-нибудь менее нужного. Скажем, в Корота. Прошу - оставьте Сигурда его необычной судьбе. Вы разные люди (верьте мне, старику!), и ваша дорога в жизни - не его дорога.
Таня встала. Шеф взял ее обе руки в свои.
- Идите, идите, милая девушка, срывайте цветы радости в другом месте. Сигурд рожден для полного сосредоточения в своем поразительном даре, он вам не простит. И вы его не простите. Он бездарен в обычной жизни, я знаю. А сейчас ступайте домой, я отпускаю. Можете не приходить даже завтра, а вот послезавтра жду. Да!


Таня шла по улице мимо молодых людей, которые могли любить, жениться, могли и заступиться за нее. Они не были дымным облачком, готовым растаять в каждый момент.
Они шли веселые, загорелые.
Можно любить их сильные руки и плечи. Они и обнимут крепко. А если станут многострадальными неудачниками, их страдания, их муки будут вполне понятны ей. У нее тоже руки и пальцы, и она не может проникать в нуклеиновые структуры.
Вот пусть Сигурд станет как все, пусть живет в ее измерении.
Она сделает его отцом. У них будут маленькие Сигурды, будет семья - как у всех - с сегодняшнего дня и до последнего дня в жизни. Так она ему и скажет. Вот!
Он поднялся навстречу ей со скамьи. Они пошли вместе. Сигурд говорил:
- Таня, милая, я послал к чертям все планы и графики, я провел сегодня утром чудеснейшие часы. Вообрази, я стал мхом. Да, да, обычным мхом на стволе упавшей ели. Я рос медленно и постепенно - микрон в час. Было и другое движение - я выпрямлял стволики, тянулся ими к солнцу (и боялся его).
Существо мое было двойное. Кто-то другой все время был рядом, теснил меня в зелени мха, в просвечивающих стеблях.
Тот, второй, был самоуверенный, живучий гриб. Его мицелии, пронизывающие мое тело, все время шевелились. Я был им.
Был и той зеленой водорослью, что образовывала и окрашивала самое растение и давала ему кислород... Тебе неинтересно?
- Что ты, это замечательно интересно, - сказала Таня и удивилась его догадливости. Удивилась и немного испугалась.
Значит, он видит ее мысли. Но тогда почему, почему не говорит самое нужное?
Или он не хочет жить как все? Как живут мама и папа, как жили бабушка с дедушкой? Она не будет посягать на его работу, она просто прикажет сменить ее. Он собрал факты, их хватит на всю его научную жизнь. Почему он должен быть инструментом шефа и Корота? Зачем спасать глупых кошек? Он напишет книгу, у него будет самое славное в мире имя. И люди станут говорить: "Смотрите, вот идет жена этого замечательного Сигурда". Говорить: "Она поняла и полюбила его". Она должна быть тверда с ним. И тогда им будет хорошо - Сигурду, ей. Они проживут счастливую и долгую жизнь. Чудесную жизнь!
- Мне надо серьезно с тобой поговорить, - сказала Таня. - Обещай мне сделать все, что я попрошу тебя. Обещаешь?
- Таня, милая, конечно...
- Так вот что мы сделаем, - сказала Таня и глотнула воздух. - Вот так - ты станешь человеком как все, и мы с тобой поженимся. Хочешь?
Дыхание ее перехватило. Лицо горело. А кончики ушей онемели, будто ее схватили за них и держали.
- Так мне только это и нужно! - воскликнул Сигурд, и праздничное пламя стало наливать его. Розовые блики упали на кусты. Пролетные бабочки-капустницы запорхали над ним.
Сигурд торопился, говорил:
- Я хочу стать как все - и любить и страдать.
- Зачем же страдать? - удивилась Таня. - Это совсем лишнее. Я не хочу страдать.
Он благодарно коснулся ее плеч. Но ее куртка была с пропиткой и не проводила токи. Таня ничего не почувствовала, и даже маленькая лукавинка пришла к ней. Она улыбнулась глазами.
- Погасни, обращают внимание, - велела она. - Шеф мне говорил что-то о машине, чтобы стать как все, - солгала Таня. И прищурилась на Сигурда: скажет он ей правду или нет?
- Шеф лгал, мне не нужна машина. Я знаю, как могу уйти из этого мира. Мне нужно только собрать мои рассыпанные атомы. Пойдем-ка на луг.
"Он открытый... открытый... - думала Таня. - Но откуда он все это знает?"
- Как ты можешь знать? Ты пробовал? Тебе говорили?
- Я чувствую. И еще...
- Что? - быстро спросила Таня и глянула на него блеснувшим глазом.
- Я должен убить кого-нибудь...
- Что, что? Убить?.. Но зачем?.. Сумасшедший... Ну, ну, говори. - Ей было страшно и интересно.
- Убить кого-нибудь. Ну, птицу, или бабочку, или зверя. Войти и убить. Тогда двери, в которые они меня впускают, закроются. Да, здесь двери. Животные рвутся к нам, но не могут пройти, а мне они приоткрыли сияющий проем. Они мудрее, чем мы думаем. Я сейчас что сделаю? Видишь, ласточка? Я полетаю немного, а потом возьму и... ударю ее оземь.
Нет, ласточку жаль, она милая, красивая. Всех, всех их жаль. Вот что, я не был стрижом... Странно, ни разу... Нет, ласточка ближе и знакомей... И все будет кончено. Только быстрее, иначе не смогу. Ты подожди, я сейчас, сейчас приду.


Зеленел луг, поднимался вверх, ткался солнцем из трав и поздних одуванчиков.
Сигурд вошел в это сияние, растворился, скользнул к дальнему краю луга.
...Мне и тяжело и радостно - в одно время. Отчего здесь двойное ощущение, горе и радость?.. Радость? Ликование сейчас вредно, оно помешает. Итак, надо сказать себе: все кончено, не стану подниматься к облакам, жить в птицах, распускаться цветком, рычать добрым зверем.
...Ходят струи цветочных запахов. Тяжелые и сырые остаются внизу, вместе с запахами густых трав. Легкие же поднимаются вверх. Свободны легкие цветочные запахи! Солнце греет их, придает подвижность. Вон оно, сквозь дымку запахов проступает его голубой диск.
...Как все было в самый первый раз, в первое превращение?
Так было - после великолепной, ослепительной боли пришло удивительное ощущение. В нем оказалось множество переходных состояний. Тысячи! Они входят одно в другое, будто древние китайские безделушки, выточенные из слоновой кости... Нет, они были текучи. Тогда-то он и стал текуч и всепроникающ.
О солнце!.. Оно бушует, колеблется, гремит и вскидывается вверх. По нему бегут фиолетовые тени.
Лучи его сильные. Они давят, толкают, гонят. Стриж. Ты великолепен для воздушной акробатики.
А вот сокол-чеглок (и металлический звон его полета). Я не был в тебе, я не знаю тебя, а ты меня. Лети, сокол, гонись за добычей. А вот голубь, сильный дикий голубь.
Я не был тобой, я так и не познал до конца мук погибающей жертвы. Пролетает цапля, важная и огромная, как самолет. Я не был тобой, не был!
Я ничего, ничего не успел.
...Лети, лети, моя ласточка, лети быстрее. Вон дома, желтые хлеба, дороги. Ласточка, шевелит воздух твои перышки. Теперь вверх, еще, еще, еще выше - прямо в облака.
Они холодные и упругие... Ласточка, ласточка, лети стремительнее, меня скоро не будет. Не станет человека, проникшего в ваши тайны. Ласточка, лети, спеши вниз - там я стану прежним.
Ласточка, я убью тебя, потом в тысячах опытов я убью тысячу загадок вашей жизни.
Ласточка, ласточка!.. Я ударюсь тобой о землю, ударюсь и встану с земли человеком, как все. Я люблю ее. Прости, прости меня, ласточка...
Черный вихорок метался в воздухе. Он то уходил вверх, в тяжелые, мокрые тучи, к пронзившему их острию города, то кидался к ногам, и Таня вскрикивала. Ей было страшно.
Вот Сигурд пронесся между высоковольтными проводами, вот кинулся к ней, скользнул над плечом, обвеял крылышками. "Как он может любить меня? Что я дам взамен? А если это мечта, если ошибка? Или он, став простым и обычным, не удержит моей любви?"
Сигурд взлетел и вдруг понесся с щебетом - ниже, ниже, ниже. В землю, косо, направлял он птичье тельце. Сейчас ударится! Сейчас!
- А-а-а-а! - закричала Таня.
Но Сигурд скользнул мимо и вдруг схватил большую муху, все присаживавшуюся на Танино платье. Резкий, металлический щебет оглушил Таню, полыхнул железной синевой, и Сигурд унесся в облака... Исчез...
Мошки жгли ноги и сгущались облачком вокруг глаз. Таня вытерла платком свои щеки, потом и глаза - сухие, обожженные. Горело ее лицо, горели верхние ободочки ушей, плавилось что-то в груди. "Идти, идти отсюда, идти домой, скорее". Пришла. Остановилась у калитки. Стояла долго, не решаясь войти и не веря себе.
Глаза ее все искали ласточку, сердце щемило и жгло.
Таня слышала - за десять домов отсюда Владимир играл на гитаре, терзал инструмент. Пролетали выпущенные им ноты - тяжелые и черные, как грачи.
Таня видела - повяли, обвисли вьюнки и цветные фасоли, затягивавшие все лето калитку и веранду. В тучах, шедших одна за другой из-за крыши их дома, сидела хмурая непогода осени. И по-августовски прохладно. Все, все холодное - травы, стареющие цветы, доски калитки.
Близится осень. Деревья никли ветвями, листья уже падали вниз по одному, долго кружась.
Таня видела - бабушка в пуховой шали, повязанной крест-накрест, пила чай на веранде, сидя рядом с попыхивающим самоваром.
- Осень... - шептала Таня. - Наступает осень, за ней придет первый снег, а там и зима. И... снова придет весна, и будет лето другое и другой сон.
Я тоже стану другая, и он вернется ко мне другим.
Аскольд Якубовский. Прозрачник


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация